Previous Entry Share Next Entry
чтение.
blumenfeld
natasha_laurel
Я перестала писать не потому что у меня депрессия, новый роман, кризис жанра или переосмысления. Просто высвободилось много времени, я стала тратит его на чтение и увлеклась. :)

Хорошая литература, если и действует вдохновляюще, то, видимо как-то не сразу. Во-всяком случае, сейчас только что и хочется, что еще больше читать и, может, что разве еще этим делиться.



"...У нас выпало несколько свободных часов после осмотра Акрополя, после
музея, после обеда с концертом, с послом и тостами. Свободное от программы
время. Главное - свободное от толпы своих, от пояснений гида, вопросов,
команд старост групп. Это были блаженные, святые, самые драгоценнейшие
часы, когда мы могли чувствовать себя путешественниками. Затеряться
чужестранцем в иностранной толпе. Неизвестная площадь за углом. Холодок
страха - ты один, далеко на чужбине, никто не знает, куда ты пошел, куда
свернул. Гангстеры, шпионы, разведка и прочая мура, которой тогда набита
была моя голова. Я предложил Паустовскому проехать город на автобусе,
потом вернуться пешком, сверяясь с планом. Паустовский отказался, сослался
на усталость. Зной этого огромного дня истомил, с утра мы карабкались по
сухому холму к Парфенону; камни, небо - все было раскалено, выжжено,
залито беспощадным неподвижным солнцем.
Паустовский сказал, что лучше он посидит под зонтиком уличного кафе. Он
и меня пригласил, но я, выпив с ним оранжад, оставил его в непрочной тени
кафе и ринулся в мраморную духовку города, в центр, оттуда в деловые
кварталы, потом в район особняков, в толпу, в бульвары. Что за той аркой?
А там, в переулке? К тому же я еще фотографировал. На автобусе до парка и
обратно. Судя по плану, я обегал почти весь центр. Успел осмотреть все
помеченное цифрами на карте. Я выложился в этом марафоне до отказа, как
настоящий стайер.
Поздно вечером мы вернулись в Пиреи, на свой теплоход. Я был вымотан и
доволен. Мы лежали на шезлонгах, и я рассказывал Константину Георгиевичу
про Афины. То есть о том, сколько я исходил, обегал, о том, что я отщелкал
три пленки, осмотрел почти все стоящее.
- А вы что успели? Где были? - спросил я.
- О, я так и просидел в этом кафе, - сказал Паустовский.
Было жаль его и было немного стыдно, что я, молодой, здоровый,
расхвастался перед пожилым человеком, у которого не хватило сил носиться
по городу. Он слушал меня внимательно, но как-то без обычного живого
интереса.
Отплытие задерживалось. Вдали за пирсом сверкал люминесцентными лампами
портовый кабак. Оттуда доносились музыка, шум. Там танцевали. Вышла рослая
девка с тремя матросами. Двое были в беретах с помпонами, один в белой
фуражке. Все трое стали драться, девица курила и ждала. Голубоватый,
холодный свет в темной жаркой ночи делал зрелище театральным. Завыла
полицейская машина. Полицейские в желтых рубашках выскочили, схватили
двоих. Третий сидел, взявшись за голову. Девка исчезла. Представление
кончилось. Побольше терпения - и мы могли дождаться следующего действия.
Пока мы шли к Италии, Паустовский время от времени рассказывал: сперва
про парочку, которая сидела в афинском кафе за соседним столиком, он -
китаец, она - молоденькая мулатка, потом про монахов-доминиканцев, про
драку афинских мальчишек и продавца губок, про борзую и терьера, которые
жили напротив кафе во дворе мраморного особняка. Конца и края не было его
рассказам. Там, в кафе, к нему подсела старушка, американская туристка,
она была из Ростова-на-Дону, вдова пароходовладельца, в Америке она
помогала Михаилу Чехову, а дети ее учились у Питирима Сорокина. И официант
тоже знал русский и вступил в разговор с ними, он служил когда-то в
Афонском монастыре.
Спустя месяц, дома, я проявлял пленки. То, что это Афины, я узнал
только по буквам на вывесках. Больше всего меня поразил один памятник.
Несколько раз я его отснял, с разных точек, но я совершенно не помнил
этого памятника, ни площади, на которой он стоял. Судя по фотографиям, он
был из белого мрамора. Фотографии были как чужие, сделанные кем-то, в
незнакомом месте.
Перелистывая путеводитель, я наконец нашел, что это памятник Байрону.
Сам я этого памятника не видел, снимал, а не видел, все внимание ушло на
выбор освещения, экспозиции. И с остальными снимками обстояло почти так
же. На фотобумаге появлялись незнакомые мне места, ворота, витрины. Ничто
не откликалось этим снимкам, никаких воспоминаний. Были Афины или не были?
Скорее, что не были, все слилось в потную беготню. Афины у меня остались
прежде всего из рассказов Паустовского. Случай этот заставил усвоить
совсем непростую истину: как много можно увидеть на одном месте.
Путешествие не сводится к поглощению пространства. Нам кажется, что мы
больше узнаем двигаясь, но о чужой стране можно многое узнать, просидев
несколько часов в уличном кафе.."


Даниил Гранин. Чужой Дневник.



Недавно у меня с одним человеком зашел разговор об итальянском языке. А за день до этого я как раз читала.

"...Великолепен стихотворный голод итальянских стариков, их зверский юношеский аппетит к гармонии, их чувственное вожделение к рифме—il disio!
Уста работают, улыбка движет стих, умно и весело алеют губы, язык доверчиво прижимается к нёбу.
Внутренний образ стиха неразлучим с бесчисленной сменой выражений, мелькающих на лице говорящего и волнующегося сказителя.
Искусство речи именно искажает наше лицо, взрывает его покой, нарушает его маску...
Когда я начал учиться итальянскому языку и чуть-чуть познакомился с его фонетикой и просодией, я вдруг понял, что центр тяжести речевой работы переместился: ближе к губам, к наружным устам. Кончик языка внезапно оказался в почете. Звук ринулся к затвору зубов.
Еще что меня поразило—это инфантильность итальянской фонетики, ее прекрасная детскость, близость к младенческому лепету, какой-то извечный дадаизм.


Е consolando usava l’idioma
Che prima i padri e le madri trastulla;
.........................................................
Favoleggiava con la sua famiglia
De’Troiani, di Fiesole, e di Roma2.
(Par., XV, 122-123, 125-126)


Угодно ли вам познакомиться со словарем итальянских рифм? Возьмите весь словарь итальянский и листайте его как хотите... Здесь все рифмует друг с другом. Каждое слово просится в concordanza.
Чудесно здесь обилие брачующихся окончаний. Итальянский глагол усиливается к концу и только в окончании живет. Каждое слово спешит взорваться, слететь с губ, уйти, очистить место другим.
Когда понадобилось начертать окружность времени, для которого тысячелетие меньше, чем мигание ресницы, Дант вводит детскую заумь в свой астрономический, концертный, глубоко публичный, проповеднический словарь.
Творенье Данта есть прежде всего выход на мировую арену современной ему итальянской
речи—как целого, как системы..."

Осип Мандельштам. Разговор о Данте


  • 1
"не потому что у меня ... новый роман" а жаль. это я говорю как почитатель историй о Ляське.

про Ляську еще будет.

Да, итальянский вообще язык вкусный. Тот же Борхес рассказывает, как он Данте со словарем читал и таким образом выучил средневековый итальянский. А я, лентяй эдакий, только nel mezzo del cammin di nostra vita вкупе с lasciate e ogni speranza и ed elli avea del cul fatto trombetta могу воспроизвести. Ну, еще spaghetti alla putanesca :)))
Помню, летел как-то Алиталией из Лондона в Тель Авив через Рим, там надо было посадочный талончик заполнять и в одной графе гордо значилось capo di la famiglia. Так я la famiglia зачеркнул и сверху написал tutti capi. Очень забавно потом было...

А теперь и Гранин очень старенький (

  • 1
?

Log in